Помощь школьнику

Религиозные искания в поэзии Вячеслава Иванова

Коллекция сочинений: Религиозные искания в поэзии Вячеслава Иванова Свечу, кричу на бездорожьи; А вкруг немеет, зов глуша, Не по-людски и не по-божьи Уединенная душа. Вяч. Иванов Поэзия символистов искала выхода в неземной воле. Из­вестно, что поэты-символисты пытались представить себя не­кими жрецами, вступали в различные мистические общества. Зачисляли себя в ряды кто масонов, кто штейнеровцев, кто мартинистов. Вячеслав Иванов принадлежал, как известно, к одному из таких тайных обществ.

Он вернулся из Италии, насыщенный образами древних мифов. От этого корня прямая дорога вела его в католическое средневековье, к Возрождению, к романтизму посленаполеоновской Европы. Вяч. Иванов по­клоняется чуть ли не всем богам средиземноморских культур и находит в них отклик своим раздумьям. Он поклоняется Озирису и Вакху, знает наизусть тамплиера Данте и розен­крейцера Гете. В своих культовых увлечениях он ненасытен. Стихи его в это время переполнены мифическими образами.

Вячеслав Иванов искренне верил, что сама поэзия является тоже своего рода миссией, призванной для той же божествен­ной цели, что и пришествие божества в мир людей. Внутренний мир поэта, мне кажется, можно определить как духовно-исповедальный. Религиозные исповедания в сти­хах для него много значили: Земных обетов и законов Дерзните преступить порог, — И в муке нег, и в пире стонов, Воскреснет исступленный Бог!.. Молодежи поэт был не очень понятен.

Молодежь в вопросах веры, в отличие от Вяч. Иванова, стояла на твердых христи­анских позициях. Он же, по-моему, готов был поклоняться всем богам, подчинить свою волю всем горним силам, лишь бы они увлекли его в высший мир: Вдаль влекомый волей сокровенной, Пришлецы неведомой земли, Мы тоскуем по дали забвенной, По несбывшейся дали. Душу память смутная тревожит, В смутном сне надеется она; И забыть богов своих не может, — И воззвать их не сильна!.. Поэт признает, что он не может выбросить из сердца, в данном случае, античных богов, хотя воскресить их не может.

Наверное, вся мифотворческая поэзия Вяч. Иванова и была по сути попыткой воскрешения античных образов. Поэт не был христианином, но всю жизнь томился жаждой христианства, как многие интеллигенты того времени. Сергей Маковский в своих мемуарах вспоминал: "Запо­мнился мне разговор на религиозную тему, происходивший в 1909 году, втроем с Вячеславом Ивановым и Иннокентием Анненским (неверующим, никакой мистики не признающим)».

Цитата Маковского длинная, и я своими словами передам ее суть: в разговоре выяснилось, что Иванов верит в Христа, но лишь в пределах Солнечной системы. Но он верит и в богов Олимпа, и в духов земли, и во все магии. Это подтверждает мое предположение, что Иванов ощущал себя человеком мира.

Предполагаю, что ему была знакома философия Ницше, где появляется "богочеловек». Любопытно, что этот поэт и свою жену пытался в своей поэзии обоготворить. Он ее в буквальном смысле слова про­славлял, как богиню. С точки зрения христианства это, конеч­но, недопустимо, но поэт непредсказуем. Вот сонет "Любовь», где он вновь говорит с женой, но уже как с частью собственного единства: Мы двух теней скорбящая чета Над мрамором божественного гроба, Где древняя почиет Красота.

Единых тайн двугласные уста, Себе самим мы — Сфинкс единый оба. Мы — две руки единого креста. Поэт, мне кажется, совершенно уверен, что его лира может только к чему-то стремиться, только восторгаться и даже не­чаянно не может оскорбить божественного начала. Поэтому меня, как читателя, не смущают такие его художественные несоизмеримости, как "Над мрамором божественного гро­ба...», "Мы — две руки единого креста». Все не так, но все у поэта как бы оправдано какой-то сверхгармонией. Разумеется, в тайны посвященный маг мыслит не по-людски и не по-божьи.

Вот, я думаю, и Вяч. Иванов занимает какое-то среднее про­странство между Богом и людьми, между человеческим ничто­жеством и божественной силой. Он из тех, кого Евангелие называет "волхвователями и обаятелями». В поздних стихотворениях поэт вспоминает свои дерзкие воззрения на божественное начало: Не первою ль из всех моих личин Был Люцифер?

Не я ль в нем не поверил, Что жив Отец, — сказав: "аз есть един»? Денница ли свой дольный лик уверил, Что Бога нет, и есть лишь человек?.. Наверное, так надо понимать и восклицание поэта в сти­хотворении "Зодчий»: Я башню безумную зижду Высоко над мороком жизни...

Но в более поздних стихах Вяч. Иванова христианское самосознание все же берет верх. Демонические дерзания на­чинают мучить его совесть. В стихотворении "Прозрачность» звучит раскаянием обра­щение к "демону»: Мой демон! Ныне ль я отрину?

Мой страж, я пал, тобой покинут! Мой страж, меня ты не стерег, — И враг пришел и превозмог... Интересна в этом плане концовка этого стихотворения: Так торжествует, сбросив цепи, Беглец, достигший вольной степи!

Но ждет его звенящих ног Застенка злейшего порог. В конце концов творческий рост поэта приводит его к на­стоящему христианству без всяких оговорок о солнечных сис­темах. Это христианство ортодоксальное. В последние годы жизни мифические образы поэт использовал лишь как мета­форы и не более того. Он горько признается: ... я слышал с неба зов: "Покинь, служитель, храм украшенный бесов».

И я бежал, и ем в предгорьях Фиваиды Молчанья дикий мед и жесткие акриды. Утратив веру в своих несостоявшихся богов и богинь, Вяч. Иванов обрек себя на молчание. Античные божества более не возникают в его стихах. Но религиозные искания Вяч. Иванова в поэзии привели его к самому главному и необходимому его душе. Это ощуще­ние России как центра мироздания: Как осенью ненастной тлеет Святая озимь, тайно дух Над черною могилой реет, И только душ тончайший слух Несотворенный трепет ловит Средь косных глыб, — так Русь моя Немотной смерти прекословит Глухим зачатьем бытия. Смерть настигла поэта в Риме.

Прах его там, но душа — у нас в России.


Смотрите также:




Категории: Сочинения на свободную тему

Комментарии: 0

Комментарии закрыты.