Помощь школьнику

Дискуссии о статусе академической филологии

Дискуссии о статусе академической филологии, активно ведущиеся в последнее время, в особенности проблематизация возможностей создания "макроистории" литературы и выдвижение альтернативных проектов, свидетельствуют об изменениях в структуре гуманитарного знания и новых эпистемологических ожиданиях. На фоне кризиса "больших нарративов" и четко обозначившегося "антропологического поворота" программа тендерных исследований, направленная на изучение социо-культурных трансформаций базовых оппозиций мужское/женское и их текстуальных репрезентаций, демонстрирует свои возможности как один из современных научных дискурсов. Перспективным оказывается наблюдение за соотношением между тендерными диспозициями и формированием нового литературного дискурса и наоборот, что позволяет посмотреть на историю литературы с точки зрения, отличной от традиционной историографии. Как справедливо отмечает немецкий литературовед Ина Шаберт, "исследования по истории литературы должны учитывать наличие двух тенденций: изменение литературы под влиянием новых концептов различения полов и изменение самих этих концептов под влиянием новых литературных моделей женского и мужского".

Известно, что модернистский дискурс решительным образом соотнес биологические и социальные составляющие человеческого существования - "либидо", творчество и революционную активность.3 Не требует специальной аргументации и тот факт, что каждой исторической эпохе свойственны определенные представления о "мужском" и "женском", и крушение этих социо-культурных стереотипов - процесс, затрагивающий разные социальные институты и дискурсивные практики. Особой остроты и драматизма различение пол/гендер достигает в ситуациях социального динамизма, и русская революция 1917 года являет собой пример наиболее радикального пересмотра утвердившихся социальных стратификации и ценностных ориентиров, что при обращении к литературе пореволюционной эпохи дает богатый материал для анализа процессов перераспределения смыслов на оси мужское/женское и их литературных репрезентаций. Выбор в качестве протагонистов "тендерного сюжета" поэтессы Марии Шкапской и писателя Бориса Пильняка прежде всего обусловлен проблемным спектром их творчества, где тематизируются вопросы пола и сексуальности и выводятся на уровень опорных концептов литературного текста, будь то лирика или наррация. Однако есть и дополнительные мотивации исследовательского интереса как культурологического, так и психологического порядка. И Шкапская, и Пильняк, как о том свидетельствуют мемуары современников, а также эпистолярия и дневники, в том числе их собственные, обладали особой харизмой пола. Если вспомнить не только уместное, но и обязательное в изучаемом контексте имя В. В. Розанова, чьи труды о метафизике пола ("В мире неясного и нерешенного", "Темный лик", "Люди лунного света") эксплицировали табуированные для культурного сознания эпохи темы и влияли на литературный дискурс 1920-х годов, и его слова о том, что "тело не есть пол: пол клубится около тела", то их можно с полным основанием отнести к персонажам нашей статьи.

На фоне модернистского тендерного проекта андрогинизма, предполагающего ориентацию на опыт противоположного пола и попытки его (опыта) частичной ассимиляции, и Шкапская, и Пильняк осмысляли и подчеркнуто манифестировали свою сексуальную идентичность, заданную "гетеросексуальной матрицей" (термин Дж. Батлер). Более того, этими именами можно обозначить два полюса в различении соответственно "мужского" и "женского" типов письма, если за этими терминами видеть способы и формы утверждения мужского/женского присутствия в литературном дискурсе. Можно сказать, что в данном случае мы имеем дело с "gendered subjects" - субъектами, маркированными полом. Важное значение в реконструкции смыслов имеет биографический аспект: писателя и поэтессу связывали личная симпатия и обоюдное внимание к творчеству друг друга, свидетельство чему их переписка, в которой продолжается дискуссия о поле, творчестве и революции, что акцентирует напряженность и глубинную вовлеченность авторов в разрабатываемые ими темы.

Таким образом, лирика Шкапской, проза Пильняка и их эпистолярия создают то текстуальное пространство, где развертываются интересующие нас дискурсивные практики. Дополнительные коннотации проблеме придает тот факт, не оставленный без авторефлексии, что писатель и поэтесса имели инонациональные родовые корни. Подлинная фамилия Пильняка - Вогау, его отец - поволжский немец, мать Шкапской - в девичестве Нейман, происходила из немецкой семьи, осевшей в Петербурге.

Это давало нашим авторам возможность занять позицию вненаходимости, частичной маргинальности при обращении к русскому материалу - историческому и современному, который стал предметом их творческой аналитики и на который наложи лея их собственный экзистенциальный опыт. В своей лирике, которая хронологически ограничена одним десятилетием и представлена в нескольких небольших сборниках первой половины 1920-х годов, Мария Шкапская последовательно разрабатывает и решает одну-единственную тему - тему "женской Голгофы", женского пути - пути жены, любовницы, матери.5 Творчество Шкапской репрезентирует субъекта, чья идентичность ("женскость") стремится выйти за границы, предписанные общественными и литературными дискурсами, в том числе и символистским с его апелляцией к идеальному Вечно-женственному началу, через тематизацию специфического и экстремального опыта женского тела, не освоенного этими дискурсами, - опыта coitus'a, беременности, родов, материнства. Приведем несколько характерных верлибров из сборников "Mater Dolorosa" (1921) и "Кровь-руда" (1922):6 Дни мои, как пустая чаша, всю меня выпил милый и теперь мне, жаждущей и уставшей, нечем подкрепить свои силы. Справилась бы со жгучею жаждой, сердце терпеливо и звонко. - Милого может заменить каждый, но кто даст мне его ребенка (С. 50). О, тяготы блаженной искушенье, соблазн неодолимый зваться "мать" и новой жизни новое биенье ежевечерне в теле ощущать.

По улице идти как королева, гордясь своей двойной судьбой. И знать, что взыскано твое слепое чрево и быть ему владыкой и рабой, и твердо знать, что меч Господня гнева в ночи не встанет над тобой. И быть как зверь, как дикая волчица, неутоляемой в своей тоске лесной, когда придет пора отвоплотиться и стать опять отдельной и одной (С. 51). Я женщиной цвету в полях земных - невзысканной, негромкой и невидной, и мой удел - простой и незавидный (уделов, может быть, для нас и нет иных): поутру цвесть, дать в полдень сочный плод и сникнуть к вечеру - когда роса спадет - с тускнеющих и блекнущих высот (С. 88). Авангардные и радикальные манифестации пола даны с характерными для модернистской культуры метафизическими проекциями. Тайна зачатия, мистическое значение женской крови, метафизика мировой плоти - эти темы выносят к порогу сознания мифопоэтические символы влечения/обладания/созревания/рождения (образы и мотивы священного сосуда, пустой и полной чаши, меда, спелых ягод, созревающих колосьев, семени и плода, жатвы). Эротизированный дискурс распространяется и на образ Бога-Творца, который, в нарушение канонов христианской культуры, предстает в фигурах Лукавого Сеятеля, Бога всех кровей, Веселого Скотовода, Садовника и Жнеца, Сторожа зачатных часов.7 Ты стережешь зачатные часы, Лукавый Сеятель, недремлющий над нами, - и человечьими забвенными ночами вздымаешь над землей огромные весы.

Но помню, чуткая, и - вся в любовном стоне, в объятьях мужниных, в руках его больших - гляжу украдкою в широкие ладони, где Ты приготовляешь их - к очередному плотскому посеву - детенышей беспомощных моих, - слепую дань страданию и гневу (С. 60). Лукавый Сеятель, свой урожай лелея, Ты пажити готовишь под любовь, их вовремя запашешь и засеешь и в русло нужное всегда отвесть успеешь тяжелую бунтующую кровь. Здоровую на тучный чернозем, дающий нам тугие травы, а слабую заманишь Ты лукаво в пустыню свергнуться бушующим ручьем, для видимости радости и славы, чтоб иссушить медлительно потом под солнечным сжигающим огнем (С. 97). В подобной мифопоэтической парадигме вполне ожидаемы появление архетипа матери-земли с гипертрофированными атрибутами-символами женскости и представление революционной России роженицей, разрешающейся от бремени будущим творцом новой истории. Космогонический процесс, в котором женское осмысляется как первоначальное креативное лоно, приобретает историософские проекции, и в этой точке происходит переключение мифопоэтики в регистр историософии с оттенком русского мессианизма. Таким образом выстраивается репрезентативный ряд в стихотворении, открывающем цикл под названием "Россия": Лежит роженицей на день девятый Российская осенняя земля И озими зеленые заплаты На зипуне изорванном ея. Из года в год рожает урожаи, Насущный хлеб, железную руду и мак, И груди мощные ее питают


Смотрите также:




Категории: Материалы по английскому

Комментарии: 0

Комментарии закрыты.